Мысль Ибсена

Мысль Ибсена «юность — это возмездие», взятая эпиграфом к повести в стихах Блока «Возмездие» — многозначна. Мы творим лже-идеалы, предаем себя; это возвращается забвением в веках, вырождением. Говорят, Блок, как Пушкин, умер от нехватки воздуха, «духовной свободы». Может быть! Но, думается, он умер от избыт­ка совести, обострения чувства вины. Страшит удушье не извне, а изнутри. Его покаянная молитва адресована Пушкину, олицетворению культуры. Он ей присягал, перед ней винился, ею клялся. Его от поэзии невозможно оторвать! Но он умер своей

Причастность целому

Причастность целому возможна в мысли и слове; его участь — драма сиротства, богооставленности, безмолвия. Жизнь заключена в слове; слово в мире трансформируется в христианскую мистерию, у любимых им досократиков оно исконно едино (вода Фалеса, огонь Гераклита, эфир элеатов). Позднее черты платоновского дуализма сохранят­ся в библейском (ветхозаветном) монизме, преобразуясь в единс­тво Лика. В его образах предстают этапы раскрытия человеческой мысли, где сквозь филогенез проступает онтогенез, синхрония в диахронии. Ничего более

Устремление поэтов к Истине

2

Лишь устремление поэтов к Истине, делающей свободными, воля к Правде Божией и поэтической, опыт встречи поэзии с исто­рией (Пушкин — поэт действительности), опыт поэзии и судьбы, напряженная их нераздельность и неслиянность противостоят душевному и историческому расколу, смуте, распре, ложно своди­мым к «Божиему гневу». Так в Вальсингамовом Гимне чуме по-блоковски «зреет гнев» против нее, а вопрос цены корректирует сама жизнь, для которой трезвение — не залог, но предпосылка зрелос­ти духа.

Если нам Блок представляется «вехой» на

Трезвенное послушание

1

Родство двоих не предполагает общей судьбы. Пушкин, вольноотпущенник мира, трезвенным послушанием «Веленью Божию.» прорывается к «покою и воле» эпоса. Лирически опья­няющемуся музыкой трагедии Блоку «покоя нет»; он не обуздал стихию в себе. Блок силой воображения, поэтического слова пытался заговорить хаос в себе, «мировой пожар в крови» чаял преложить в огонь Пятидесятницы, вертеп желал претворить в храм, забыв, что русский бунт — еще не апокалипсис, покая­ние — не катарсис, древний ужас не избыть эстетикой, а насилию нет оправдания. Их

Меч Света и щит Истины на границах культуры

В последние годы в науке наметилась тенденция противопоставления Серебряного века наследию классики. При этом модерн вполне резонно объявляется предтечей реализма «социалистического»; ведь связь дооктябрьской и послеоктябрьской эпох очевидна. Но необходимо же и чувство такта! Как уравнять палача и жертву, даже если жертва сама накликала на себя беду? Суть — в целях установления общности. Если цель в разрушении цель­ности, то учтем, что нигилизм и позитивизм «самопожертвенно» и неизбежно заводят в тупик (что понял даже наивный

Смерть — благо

Смерть — благо, т. к. вводит все в связь с Сущим. Жизнь пло­ти без смерти — тягостное состояние между временем и вечнос­тью, «прореха» в бытии. Иван Карамазов о таком бытии говорит: «О них Бог забыл», у Свидригайлова — банька с пауками, тоска смертная; это последний круг Дантова ада. «Трехдневная» богооставленность мира между Погребением и Пасхой отражена в сти­хах «Святая ночь.» (1850), «Я лютеран люблю богослуженье.», «Наш век».

Чертог смерти — брачный (первое чудо — вкушение вина Жизни на пире в Кане Галилейской), воссоединение

Проекция Откровения

В проекции Откровения падение предстает псевдоморфозой творчества, а само оно чревато нисхождением в форме, как свобо­да — неволей. Раньше всех «модернистов» это знал Пушкин. Но «дело художника — не в сообщении новых откровений, а в откро­вении новых форм». Задача художника заключается не в окон­чательном ответе, и даже не в завершающей форме (она «слишком человеческая»), а в верной постановке вопроса, во встраивании его в «даль свободную» (Пушкин) «книги жизни» (Пастернак), в ак­центуации. Вопрос ставится через форму, «хорошо

Музыка сфер

3

У каждого автора свои отношения с героем, что определяет особенности его поэтики. Точно так же по-своему строятся отношения формы и содержания в разных произведениях. Если для Пушкина характерны отношения напряжения между компонен­тами формы и смысла, то их отношения в «Двенадцати» Блока можно определить как игру в поддавки, в прятки, мимикрию: форма уподобляется стихии, жизнь подчиняется метафоричес­кой, идеологической условности. Частное означает своеволие, стихию и потому хаос; общее — организующее. У Пушкина му­зыка Божественно

Смена смыслов

В смене смыслов (понимания соборно-личной природы твор­чества) заметна перекличка с «Проблеском». Суть ее во введении в безличное личностного — «арфы звон» сменяется «хором о люб­ви гремящим». Личность не подавляется «музыкой сфер», голосом Рока, а причащается соборной личностности славящего хора ан­гельских ликов («Слава в вышних Богу.»), соборуется. Это уже не былое явление Славы в «громе и молнии». Там — преобразование и пророчествование, «шифры»; здесь — преображение и испол­нение, Откровение смыслов. Из «музыки» вычленяется

Образ «сна»

Образ «сна» в этой ситуации есть отрицание жизни тленной, ее преходящести и в то же время — ее приятие, примирение с ми­ром (как вселенной и покоем) через его преодоление и обретение. Осуществляется снятие противоречий времени, прорыв к вечнос­ти, в надмирность. Это уже не метафорическая «вечная память» (чреватая ехЬа818,ом, поэтизацией мира, культом твари, претен­зией), а проявление инобытийной реальности (transensus в пре­делах символьных, двоемирных смыслов). Происходит обретение себя через отказ от себя. На этом пути осуществляется теозис.